ПандОмия: «Не изменяй!..»

Продолжение. Предыдущая глава здесь

– …что нам делать с этим устройством… Ещё Хокинг, ныне покойный, предупреждал: ‘once humans develop artificial intelligence, it will take off on its own and redesign itself at an ever-increasing rate’, and thusly ‘the full artificial intelligence could spell the end of the human race’, – соседка блеснула цитатой.

– Если не противно, переведите на русский язык, – попросил генерал вежливо. Настроение у него никогда не портилось: психиатр и боевой гипнолог не то же самое, что детский психолог из районной поликлиники, практикующий вторую неделю. – Впрочем, я понял, что ещё Хокинг предвидел, что искусственный интеллект всех нас поимеет. Ясно. Надо бы помянуть радистку Кэт… – неожиданно добавил генерал. – Умерла на днях.

Соседка сверкнула глазами, словно актриса Екатерина Георгиевна Градова, только что похороненная на Троекуровском кладбище, ей лично что-то причинила. Я-то знала что, а генерал, влившийся в наш коллектив позже, чем началась вся круговерть с мужем соседки, с его Пассией-Деловая-Дружба, не понял её высверка, яркого и холодного, до сетчатки полыхнуло:

– Что с тобой?

– Когда муж болел в марте 2020, его лярва ему писала в личку: не проговорился ли он в бреду о чём-нибудь таком… как радистка Кэт в немецком роддоме…

– Не забывается? – уточнил генерал. – Скоро уж год.

– Нет. Я не умею прощать. У меня в детстве была одна история…

– Стоп-стоп! – я подпрыгиваю. – Нам пора перейти к декамерону. – Чума в наличии, а мы ни разу не подекамеронили.

– Ну, что-то было…

– Было, но без обязательств. А надо по кругу и ритмично.

– История должна быть любовной? – соседка перелистывает ветхую тетрадь.

– Желательно любовно-сексуальной, – командует генерал. – Пусть Али слушает и мотает на ус, что любовь важнее всего.

– Если наши истории будут как из великой русской литературы, то наш Али сделает другой вывод.

– Что любовь страшнее всего… – немедленно догадалась соседка.

– Будем воспитывать. Начинай.

Соседка отложила ветхую тетрадь, взяла планшет и кликнула по закладке:

– Я буду по писаному, если вы не против. Нашла историю в январском журнале. Сейчас февраль. То есть номер свежий.  Описана детская любовная травма – как у меня точь-в-точь.

Мы не против, чтобы по журналу. Тем более когда точь-в-точь.

 Соседка прочитала:

«Не изменяй!», или

                                Поэзия предательства

Трёхлетнего ребёнка, в гостях стибрившего серебряный ключик узорный от стеклянного шкафа с фарфоровыми статуэтками, не принято называть предателем фамильной чести, поскольку он слова не давал. Ребёнок фантазирует, дерётся или ворует, понятия не имея, какую бурю чувств вздымает в чувствительных душах родителей, испорченных собственным их воображением. Однако мало какой мамаше приходит в голову просто забрать стыренный её же младенцем узорный ключик, вернуть по принадлежности, улыбнуться и рассказать юному нарушителю сказку на профильную тему, обнимая малыша за плечи, целуя в кудри, обещая любить вечно. Большинство родителей ведут себя, как задёрганные стандартами диагносты в поликлиниках: назначить взволнованному пациенту хворь покруче, чтобы потом не отвечать ни за что. Тигра, погрызшего своего дрессировщика, предателем не называют. Больно, конечно, но тигр ничего не обещал. И вообще слон (наступил), обезьяна (выхватила) и попугай (выболтал) недееспособны. А ребёнку вклеивают так, чтобы не опомнился. Он не может оторвать принудительно наклеенное ему взрослыми лицо. Почему я взволнована? Потому что в детстве моём я не вылезала из предателей: номинация сопровождала меня от начала до побега. У меня чрезвычайные, интимные отношения с номинацией предательница.             

Фонетически предательство звучит гордо: груда, мускул и кулак Д. Упруго-ругательный замах. От бильярдной подставки «пре-» через ба-бах – подскок и прыжок – удар на второй слог и томное бормотание долгим шипящим хвостом из согласных, переливающих уже пустое в уже порожнее, сквозьзубное ненавистьсодержащее «ст», акустический амбассадор злодейства, стремительно стекает в плебейское, лыбовыпячивающее, морально порожнее «во». С пальцем вверх. Главный удар – А – вбит криком, присвоенным Эдвардом, ммм, Мунком, ммм, мягкости хочется, марли, музыки бинта, утешения: не было казни, не было.

Предательство мы гвоздим как презренное деяние, потому что оно неожиданно. Тот, от кого мы не ждали, сделал, нарушив некую конвенцию, противоположное тому, что, как мы думали, должно быть. Крик.

Муж изменил жене, она в обмороке, потому что она-то думала, что именно её муж – и так далее. Крик.

Жена наставила рога – муж в обмороке, поскольку мужчине можно всё, а жена должна стоять у плиты, хлопотать, вытирать и так далее. Каждый из них что-то думал, а стереотипы разлетелись на куски. Распался мир. Следом идёт умненький психолог и бубнит, что «нас имеют, а мы крепчаем!» И тот, кто преодолел своё изумление («как!..»), становится сильным и в ситуацию типа больше не попадёт. Послушаешь иных коучей – надо расцеловать всех, кто нас учит жизни самым лютым способом. Христу сойти с креста, воскресить Иуду, пожать руку, дать совместную пресс-конференцию.

 Моя мать поговорить с коучами не успела. Её сёстры Зоя и Аля – обе – тоже удивились сверх меры, когда у мужей обнаружилась интересная жизнь на стороне. Но тётки ухитрились выжить, а мать не смогла.

 Зою, мою младшую тётку, любила я неимоверно. Зоя с Юрой познакомились в служебной обстановке: Зоя была хормейстером Государственного русского народного хора (Воронеж), а Юра там же работал в танцевальной должности два-притопа-три-прихлопа. Гастроли по Советскому Союзу, музыка, молодость, пляски вприсядку, дробушечки, народные костюмы, возбуждающие чувственность. А Зоя девица, поскольку в семье так принято: выходить замуж девицами. Чем это кончилось? Свадьбой, страстью, квартирой, ребёнком. У мужа была офигенная фамилия Петиков, но Зоя как оглохла. А потом партнёрша Юрия по пляскам как-то непринуждённо тоже родила сына. Зою нашу вызвали в дирекцию хора, сообщили об отношениях её мужа и его партнёрши, Зоя подала на развод и никогда больше с мужчинами дела не имела.                                     

В те же дни: вкрадчивым, музыкальным, гладким голосом Аля, моя средняя тётка, внезапно – мне: «Не изменяй!..» Пауза и – зырк на меня с театральной хитрецой. Что сейчас будет? (Мне уйти? Остаться? Мне десять лет, моей тётке тридцать два.) В то время женщины за тридцать, особенно Аля, казались мне взрослыми. Аля подначивала всех и всегда. Она была злоязыка. В тот год, когда Аля выучила подлый стишок популярного  Василия Фёдорова, мне и без поэзии хватало: безнадёжно болеет мать, меня опекают тётки-разведёнки, достали ехидными шутками, довели меня до эпилепсии. Что ещё я натворила? Аля, выдержав паузу:

— Не изменяй!- \ Ты говоришь, любя. \ — О, не волнуйся. \ Я не изменяю. \ Но, дорогая… \ Как же я узнаю, \ Что в мире нет \ Прекраснее тебя?

А, вот оно что. Оказывается, сегодня не про меня. К счастью, перерыв. Сегодня про других, а в поэзии можно найти лукавый вариант оправдания: мужик пошёл налево – что случилось? – в разведку. Хочу всё знать. Телепрограмма для пытливых умов. Ах, как светло придумано странное стихотворение Василия Фёдорова – этический миксер: лишь восемь строк, а взбил густую пену, смешав кровь и слёзы, сперму, юмор и безысходность с омерзительным солдафонским комплиментом. Дурачком прикидывается, подумала я, впервые услышав от Али знаменитый стишок. Аля декламировала его с затаённой гордостью, словно вызнала тайну: вот почему эти козлы гадят в душу – проверяют, я ль на свете всех милее или соседка.

Проблема морального двоеверия, как я сейчас думаю, обострилась ещё  в оттепель. Она сунула увлажнившуюся лапку в отношения между полами, женщины не успели эмансипироваться, а психологов с базарно-рыночным тезисом никто никому ничего не должен ещё не запустили в огород. Девочек, родившихся перед войной, воспитывали в духе учись усердно, а как надо относиться к мальчикам, хорошо показано в фильме «Доживём до понедельника». Сочинение о счастье, помните? Девочек, выходивших замуж в конце 50-х – начале 60-х годов, ждали колоссальные неожиданности: во-первых, у мужчины круглосуточно есть penis, а во-вторых, по ту сторону пениса находится человек. Ничего подобного девочки о мальчиках и не думали. Они думали, что любовь – тут все буквы прописные, алые, – сама всё управит. (Та же модификация идиотизма, что у младореформаторов в начале 90-х: типа рынок сам всё управит.) Девочки в кровь разбивались о мужей, в которых что-то проснулось, а что!..

У моего отца были параллельные женщины. Я их видела своими глазами. Простить его моя мать не могла и не успела, заболела, умерла, и магистральную задачу не простить его и казнить взяли на себя её сёстры, то есть две мои тётки, Аля и Зоя, а трибуной и зрительным залом их тирад и вердиктов была выбрана я, отродье, как изящно выражалась Аля. В ходе казни тема любовной измены как смертельной формы предательства повисла, как наследство, надо мной, потому что тётки единогласно постановили: гибель моей матери на совести моего отца, и если я люблю отца, то я предатель. Они так решили. Всё. Стоило мне молвить доброе слово об отце, на меня набрасывались с обвинениями в предательстве. А стоило пойти к нему в гости – отрезали от общения совсем. Шаг влево-вправо – любой – был моей изменой памяти матери. Слова измена и предательство были самыми частотными в оценке моего детского поведения. При этом, оказывается, мой прокурор Аля любила сомнительные стихи Фёдорова, а в коридоре лезла целовать в губы моего отца, когда он приходил ко мне. Я это тоже видела. Того самого моего отца, которого нельзя любить мне. По итогам чудовищной путаницы с тёткой, губами, стихами, изменами – Василий Фёдоров застрял у меня в голове как изворотливый рыбак с лирическим гарпуном в левой и Государственной премией СССР в правой. Рыбак-перфекционист, он на хлопотной командировке, по которой регулярно, в рифму и с прищуром отписывается перед нравоохранительной аудиторией: да, ребята, ну снял штаны, хотел разобраться в красоте, провёл сравнительный анализ – но надел же. Кстати, на госпремию 1979 он умудрился обидеться: не та формулировка. Ждал, что напишут за вклад, а ему написали за стихи последних лет. Вот бедолага!

…Да ты вообще скажи спасибо. Вклад? Вокруг тебя, лауреат, живые люди – женщины! а ты прилюдно трясёшь поэтическими яйцами. С хитрецой и ложно-народной умудрённостью. Стишком «Не изменяй!..» Аля вызвала во мне твёрдое детское желание увидеть, как Василий Фёдоров уйдёт в мир иной, и сколько вдов и муз у гроба встанет, и что скажут на панихиде. Стишок «Не изменяй!..» учил меня ненавидеть стихи вообще, которые по словам Фёдорова, «один из способов передачи духовной энергии от одного человека к другому». Ага.

Справедливость иногда торжествует в самых неожиданных формах. В 1984 году с Фёдоровым случилось неизбежное. К услугам любого покойного советского литератора, официально состоявшего в Союзе писателей, в ту пору был великий человек с говорящей фамилией Качур, Лев Давидович, литфондовский похоронщик. Он безупречно знал советскую литературу со своей точки зрения. Специфика ювелирной работы Л. Д. Качура подразумевала изощрённое знание нюансов, недоступное простым смертным читателям: количество венков и чёрного крепа на лестницах Центрального Дома литераторов, транспорт, венки, а главное – место проведения панихиды и название кладбища. Скорбная локация и антураж прощания абсолютно зависели от ключевого слова. Писатель мог (о, если бы мог!) наконец узнать, до чего именно он дописался, только в тот день, когда в литературных газетах публиковали короткое информационное произведение, окантованное чёрным, а Лев Качур отдавал распоряжения. Известный, значительный, выдающийся или великий – именование было готово к последнему дню, квадраты расчерчены, обжалованию не подлежало. Эпитет наливался соками, как арбуз, понятно, всю творческую жизнь. Бывали покойники-шутники: драматург Арбузов, например, завещал выставить свой гроб в Дубовом зале ресторана ЦДЛ. Лев Качур выполнил волю драматурга, самозабвенно любившего знаменитый ресторан: столики на время мероприятия убрали, а потом вернули на место. 

Непредусмотрительных покойных выставляли по натруженной силе некроложного эпитета – в разных по ранжиру помещениях ЦДЛ. Был занятный внутренний закон. Для водружения гроба на сцену Большого зала (высшая мера восторга современников, одобренная секретариатом правления) следовало умереть, например, Валентином Петровичем Катаевым (1897-1986). Для Малого зала – в тот же год – например, Владимиром Шлёнским (1945-1986). Классный был парень и поэт замечательный, в Афганистан ездил с командировкой, чтобы своими глазами, но умер молодым и даже профильной газетой «Московский литератор» поруководил совсем недолго, а сейчас ищите его в рубрике «Забытые имена». 

А вот упокоиться для выставления в холле – торжественное ни то ни сё – оказалось, надо было прожить Василием Фёдоровым, кавалером, между прочим, двух орденов Трудового Красного Знамени и одного ордена Октябрьской Революции. Холл второго этажа перед Большим залом – в ритуальном контексте – локация странноватая. Через холл ходили на вечера и собрания. Для панихиды холл – это некая почётная полумера, полуслава, будто 50 %: понесли на пьедестал, но по дороге передумали. Не дотянул поэт Фёдоров до Большого зала, а для Малого слишком известен, лауреат-таки, и безутешная судьба растерянно притормозила между залами. Я смотрела на лирико-похоронный цирк, слушала и бубнила про себя «Не изменяй…» 

Продолжение последует 28 февраля 2021 

Начало романа Елены Черниковой «ПандОмия» см. здесь. 

 Елена ЧЕРНИКОВА

русский прозаик, драматург, публицист, автор-ведущий радиопередач, преподаватель литературного мастерства.

Основные произведения: романы «Золотая ослица», «Скажи это Богу», «Зачем?», «Вишнёвый луч», «Вожделенные произведения луны», «Олег Ефремов: человек-театр» (ЖЗЛ), «ПандОмия», сборники «Любовные рассказы», «Посторожи моё дно», «Дом на Пресне», пьесы, а также учебники и пособия «Основы творческой деятельности журналиста», «Литературная работа журналиста», «Азбука журналиста», «Грамматика журналистского мастерства».

Автор-составитель книжной серии «Поэты настоящего времени». Руководитель проекта «Литературный клуб Елены Черниковой» в Библио-глобусе. Заведует отделом прозы на Литературном портале Textura. Биография включена в европейский каталог «Кто есть кто».

Произведения Елены Черниковой переведены на английский, голландский, китайский, шведский, болгарский, португальский, испанский, итальянский и др.

 Живёт в Москве.

Фото Polina Lopatenko

 

 

Добавить в Избранное

Так же подписывайтесь на наши соц. сети

Добавить комментарий