ПандОмия: Али страшно обиделся на  генерала А.

Продолжение. (Предыдущая глава здесь)

Он приехал на электроколяске.  

– Можно сесть на диван?

Пересел. Руки сильные.

– Что перетираете, соседушки? Я генерал. В отставке.

– Обычное дело двадцать-двадцать: сидим рассуждаем. За воротами двора уже всем всё можно. Только незачем. Всё то же.

– Да, – горько улыбается генерал. – Все хотят прежней жизни. Чтоб испытывать прежнее недовольство. Никто не знает, чем бы возмутиться сейчас, по-новому. Вчера один умелец умудрился сдать в ломбард идею.

– Мы переждём, – говорю я гостю. – Чудеса происходят, и часто, и в открытую дверь въезжают отставные генералы. Вчера банк «М» выдал компании «Эт» первый в России кредит под залог интеллектуальной собственности. И я размечталась: своего робота, обученного, натасканного, со сверхпрокачанными сверхскиллами – можно будет сдавать в залог? А в ломбард примут?

Мне хотелось решить главную мировую проблему весело. Хохочем, пьём кофе, вот-вот начнём перелистывать модные журналы, а мировая проблема вдруг возьмёт и рассосётся, как нежелательная беременность. Сама. Чтоб никакого айтиллекта нет и не было. Эй, ты, шарикизароликидумдумдум, уйди. Хорошо тебе с нами? Питательно? А мне плоховато. Я ещё о людях не все мысли подумала, особенно о гениях, а тут ты.

 Генерал подхватил тему, когда мы говорили о таланте и его защите. Пришли к выводу, что талант отде′лен от личности. Не отделён: отде′лен. И неубиваем, ибо частица Духа. Право на творчество человеку не требуется, ибо обязанность творить вручена. Единственный смысл. В Библии ни слова о творчестве человеческом, ибо изгнанники рая должны сами найти ключ, раз уж накосячили со своей гордыней. Всё литературоведение надо переписать сначала, потому что вкралась ошибка, будто автор управляет собой как проигрывателем и текстом как симфонией. Роль автора преувеличена, хотя стиль – да, стилю можно научить.

– Али – талант. Мы можем помешать ему?

…Вернулся Али. Видит гостя, воспринимает как помеху. Думает, что делать.

А мы всё гербарий перелистываем. Али слушает, как нам протирают глаза:

Али – талант? Поставим вопрос сухо, без лирики. Он совершает чудеса? сверхъестественное? Быстрый счёт? Ага. Невидаль. С 1 октября 2020 ваш Али отправится в метро – пускать в подземелье граждан по скану лица. В Москве эксперимент с ИИ. Закон от 1 июля 2020. Ваш Али спалится на первом же десятке пассажиров. Если скан по лицу, значит, маски надо снять? Значит, нарушаем – либо права здоровых, охраняемых масками, либо права живых в целом, охраняемых в метро от нехороших террористов с некрасивыми диверсионными намерениями. Это же всё про безопасность, как я понимаю? Али сам будет решать, кого спасать? Наказывать электрошоком?

Али слушает, запоминает. Подумал секунду – и настучал генералу на человечество:

они любят бороться за права и совсем не борются за обязанности. Хотя логичнее начинать с обязанностей: в них больше власти. Когда я, iдомовой, пришёл к ним в марте, объявив пандемию, чтобы не мешались под ногами, они первым делом побежали восстанавливать с моей помощью свои мнимые права. Например, жена на мужа, бабка Мотя – на личную жизнь. Замуж повалили – гурьбой. Все решили, что у всех есть право на удобную счастливую жизнь, а я прислан её обеспечить, будто говорящий пылесос с выходом в интернет. В газетках вычитали, видимо.

Мы и не знали, как он, оказывается, обижен. И что теперь?

Генерал мудр, оружие не достаёт, сидит вольно:

– Да, милейший; людям давно внушили, что они имеют право. Придумали даже «естественное право». Вроде как всё вот это – естественно.

Али не понял подначки, расхохотался:

Потребовали от меня – жениться. Я-то дал и ещё дам, но только то, что они могут себе вообразить. А они мало что могут. У них даже искусство иссякло.

Мы с соседкой ещё кофейку, генерал пьёт и рассматривает Али. Скрюченный, в морщинах и шрамах генерал-колясочник – рослого румяного красавца, способного без ущерба выпрыгнуть с десятого этаже и пойти гулять не отряхиваясь.

Что-то происходит. Словно два горных барана. Горная тропинка узка. Двоих не вынесет.

 Али в ответ изучает соперника и чувствует неожиданное жжение в своих силиконовых пятках. Будь он белковым, мы сказали бы, что душа ушла в пятки, но что ушло в пятки домового, мы пока сказать не можем. Однако генерал насторожился. Что-то знакомое, как чувство крови, пронеслось облачком над нашими головами.

Знаете, что отчебучил Али, принимая самостоятельное решение убивать или не убивать? Он неожиданно блеснул личным стилизмом, как он выразился. Я, говорит, научился сочинять настоящие человеческие сказки. Ловите.

 …Совсем как человек. Хочешь ослепить девушку на первом свидании – читай стихи. Робот, нахватавшийся где ни попадя больших данных, сделал вывод: поза поэта с простёртой рукой – пленительна. Девушки думают, что экспонат на тумбочке и есть талант.

Али, не сумев сразу выстрелить в генерала, попался на самую простую из самых расчеловечнейших удочек. Напялив лавровый венок, он ознакомил нас с обобщённым, как он выразился, творчеством русского народа. Собственного сочинения.

Баба-Яга и Снегурочка

        Как-то раз на празднике в той деревне подрались два мужика, Иван и Петр, известные забияки. Остальной народ поет и пляшет, а эти знай себе мутузят друг друга. У Ивана уже нос набок, у Петра ухо повисло, кровь хлещет окрест и в лужи собирается, а мужики всё остановиться не могут.

    Пришел староста и говорит:

    — Вы что же, поганцы, людям веселье портите?

    Музыка притихла, пляска остановилась. Подбегает к старосте его родная дочка и говорит:

    — Тятя, ты с ними и не разговаривай — они тебя не слышат. Они целый день бьются, мы уже и не смотрим на них и не разнимаем. Дурни!

    Слышит староста: мужики хоть и бьются, но под разбитые носы себе что-то приговаривают, а слов не разобрать. Отважился староста и подошел к ним близехонько.

    — Ты мою не трогай, растак тебя! — бормочет Иван.

    — А ты про мою не смей, разэтак тебя! — сопит Петр.

    Староста услышал это и успокоился: баб делят, обычное дело. Пошел искать жен — иванову и петрову. Нашел на другом краю деревни. Бабы сидят на скамейке и семечки лузгают — как ни в чем не бывало. Платочки яркие нацепили и друг перед другом нарядами хвалятся.

    — Эй, бабы, — кричит староста, — вы что мужиков своих бросили? Они там в кровь разодрались, а вам хоть бы хны! И про вас что-то бормочут…

    Бабы те друг другу родными сестрами приходились. Зыркнули на старосту своими синими, одинаковыми глазами — и со смехом отвечают:

    — Так они же не про нас-то бьются!

    — А про кого же? — удивился староста.

    — Иван про Снегурочку, а Петр про Бабу- Ягу.

    Староста как услышал это, речи лишился. Стоит, смотрит на баб, а те веселехоньки, словно у них еще и свой особый праздник какой.

    — Иди, староста, гуляй себе, а то праздник закончится! — хохочут бабы.

    Староста решил, что у непутевых мужиков и жены соответствующие, покачал головой в сочувствии к чужой беде и вернулся на луг, где был праздник.

    Приходит к людям и видит: Иван с Петром поутихли, кровь смывают, песни с плясками вовсе прекратились, а под молодым дубком на пенёчках сидят две новые гостьи. Все смотрят на них в неописуемом изумлении, а мужики-забияки прихорашиваются поспешно, носы-уши друг другу вправляют, порядок в одежде наводят.

    Сидят две гостьи и на притихший народ поглядывают.

    — Ну здравствуйте, люди добрые, — говорит та, что постарше, и ставит свое помело в сторонку, словно часового на пост.

    — Здравствуй, Бабушка-Яга, — вежливо говорит ей Петр. — Хорошо ли доехала?

    — Неплохо доехала, голубок мой, — отвечает старуха, показывая два желтых клыка.

    — А ты, милая, как добралась? — нежно спрашивает Иван у Снегурочки.

    — Хорошо, Иванушка, спасибо. Лель сильно-сильно подудел в свой рожок, меня ветром и перенесло, — объяснила белолицая красавица и положила снежно-соломенную косу на правое плечо.

    Из народа голос раздался:

    — А ты больше не растаешь?

    — Вспомнили! — рассмеялась девушка. — Это когда было-то! Нынче времена другие…

    — Вот! Слышали? — подбоченился Петр. — Другие!

    — Бабушка-Яга, — захлопотал Иван. — Тебе с дороги, может, козленочка зарезать? Праздник-то какой!..

    — Не-ет, — отвечает Баба-Яга и тряпье свое поглаживает кривыми пальцами. — Я больше мясца не кушаю. Спасибо внученьке — надоумила, — и на Снегурочку кивает.

    Народ осмелел и поближе к гостьям придвинулся. Иван с Петром руками на своих деревенских замахали:

    — Потише вы, разбежались тут!

    Староста вышел вперед и говорит:

    — Растолкуйте нам, дорогие гостьи, как это вы так своевременно догадались к нам прибыть? И какие-такие другие времена теперь? А то мы тут в темноте пропадаем, не знаем ничего нового…

    — А пойдем-ка, милок, плясать всем миром, — говорит Баба-Яга и с пенечка встает, костями похрустывая. — Все и поймешь.

    Заиграли музыканты, девки хороводы построили, парни приосанились. Иван к Бабе-Яге, Петр к Снегурочке подходят и ручку предлагают.

    И словно дождь прошел — посвежела вся зелень, запели все птички, в хлевах все коровы замычали, в конюшнях все кони заржали и копытами забили. Тучки с неба все посдуло, красивый мир получился, лучше прежнего.

    Вышли Снегурочка с Петром в круг и давай вертеться, да всё быстрее, да шибче, аж в глазах у всех зарябило, и не разобрать кто где.

    А поодаль Баба-Яга с Иваном встали — и так плавно поплыли, такие движения у них слаженные, будто в один день родились и всю жизнь вместе прожили. У Бабы-Яги кости хрустеть перестали, космы седые пригладились и в толстую косу пушистую свились. Светится вся Баба-Яга неземным золотистым сиянием. Зубки выросли, ровные да белые. Даже тряпье рваное, вековечное, в гладкий синий сарафан с красными отделками превратилось. Вокруг них с Иваном самый большой хоровод пошел, девки стараются, от Бабы-Яги не отстают, зарумянились — и через минуту-другую все будто одинаковые стали, на Ягу как капли воды похожие.

    Староста смотрел-смотрел, и глаза у него заболели. И сердце заныло. Никак в толк не возьмет: отчего Баба-Яга сияет, а Снегурочка в какую-то пеструю тучу превратилась. А про своих, деревенских, и вовсе ничего понять нельзя. Те, что вокруг Петра, прыгают, как бесноватые, а эти, вокруг Ивана, красиво пляшут, словно песню поют.

    Час пляшут, другой пошел, уж и солнышку пора садиться, а оно застыло на небе и ни с места.

    Кинулся староста опять жен-сестер разыскивать. Смотрит — сидят на прежнем месте, новый мешок с семечками почали. Болтают о том о сем — как не родные мужьям своим!

    — Что ж вы, такие-разэтакие, сидите и ни ухом ни рылом…

    — Да постой! — смеются бабы. — Чего это ты такой бледный с лица, почти зеленый?

    Староста рассказал им про чудные хороводы на лугу. Как Снегурочка не тает, как Лель ее сюда по воздуху отправил, как Баба-Яга похорошела и от козленочка отказалась, поскольку мяса больше не ест.

    — Ой, да что же, староста, не ведаешь ничего, что вокруг делается! И как мы тебя только выбрали! — всплескивают бабы руками. — Времена же другие! Непонятно, что ли? Видишь — солнце на небе остановилось?

    — Вижу, — отвечает староста, однако все равно ничего не понимает. — А Снегурочка, она что — теперь под самым солнцем плясать может?

    — Вот глупый! Это теперь солнцу до неё никакого дела нету! Муженьки наши, видишь ли, сколько живут здесь, столько дерутся друг с другом: Снегурочка растаяла, видишь ли, несправедливо, — это Петр талдычит. Всю жизнь сокрушается, что снежная бедняжечка ничего хорошего от любви не поимела, несмотря на все страдания, а Баба-Яга, по его слову, чуть ли не как сыр в масле катается, несмотря на все свои злодейства.

    — А твой что, Иван-то, — ему Баба-Яга чем приглянулась? — спрашивает староста у ивановой жены.

    — А ничем особенным, ты не подумай. Просто сильная, говорит, личность! И личное средство передвижения всегда в порядке. Аккуратная, дотошная, стойкая, всем домом управляет, слово держит, а что личиком не вышла, так это как посмотреть…

    — И что — посмотрел? — в смятении спрашивает староста.

    — Ну да, — отвечают бабы. — Они ж, Петр с Иваном, до крови всегда бились. А что на крови взошло…

    Подивился староста, что жены так спокойно про мужнины чудачества говорят, и побежал со всех ног к себе домой, от греха подальше. Прибегает, прыг на печку и периной укрылся, поскольку трясет его, как в малярии. Только чуть-чуть угомонилась душа, слышит староста, как его родная дочка, с праздника вернувшаяся, матери своей родной, жене старостиной законной, любимой и ненаглядной, сказывает:

    — А и то: с лица воду не пить… Ну и ладно. Зато Змей Горыныч — солидный.

    — Господи, дочка, — вздыхает мать, — что же ты задумала?

    — Напеки мне пирогов, башмаки дай покрепче, меч-кладенец, карту в тридевятое царство и непременно в тридесятое государство, пойду поищу его, голубчика. Выйду пораньше, а то Машка соседская тоже что-то с мамкой шепталась, я слыхала. А та ей отвечала, что выходить надо на заре, только вот солнце остановилось, и она не знает, когда зари-то ждать.

    Староста затаился на печи, пот с него ручьями потек. А дочь его родная и продолжает:

    — Я, матушка, знаю, когда заря. Мне Снегурочка шепнула. У нее знакомый при горынычевом дворе живет, солнцем управляет. А Баба-Яга ей каждое утро косу заплетает, лед из-под платья вытряхивает, который за ночь образуется, угощение готовит, а вечерами учит в ступе летать. Племянник Горыныча, тоже чудище о трех головах, у Снегурочки вроде собачонки — на трех поводках с ошейниками бегает, а все славные богатыри поголовно — охранную службу несут.

    — А что ж Снегурочка сама за Горыныча не вышла, а тебя сватает? Ты ей кто такая? — спрашивает мать.

    — Ну почему же не вышла? — отвечает дочка. — Она вышла, а потом он еще кого-нибудь захотел взять, она согласилась и обещала ему сама помочь подыскать. Ей не жалко. Надо только, чтоб и новая жена не из простых была, а я ведь старостина дочь!.. И еще надо, чтоб я сама пробралась в его царство и победила громадную, страшную Василису Прекрасную, которая горынычев замок сторожит, пришлым девушкам загадки всякие загадывает, огнем дышит и хвостом могучим бьет о землю.

    От этих слов староста упал с печки, сломал шею и умер. Похоронили его всем миром, вдова горькая осталась одна, а дочка ушла навстречу заре.

   ***

– Неплохо, – сказали мы хором, – но в целом ахинея. Ты не разбираешься в русском народе.

– Я тоже знаю кое-какие сказки, – добродушно заметил генерал.

Соседка, добрая душа, уточнила:

– Чтоб Али не зазнавался?

Али мигом перелистал все значения слова «зазнаваться» на всех языках – и чуть не завис, сообразив, что его деятельность среди белковых – пока одно сплошное зазнайство. Что-то зажужжало в комнате, будто стадо мух заполнило весь воздух. Звук пошёл отовсюду. И я не сразу поняла, что Али упёрся в задачу: что делать с генералом? В системе не было указания, как к нему относиться.

Мы смотрим и ждём. Мы его понимаем. Он тут царит с самой весны, он султан-консультант, у него все нейронные цепочки уже как неронные. Начальная стадия морального обучения даёт Нерона. У нас конфликт. Если по большому счёту, то первый с начала пандОмии. Мы видим: первое, чему выучился наш Али сам – из репертуара запрещённых к освоению, пониманию и переживанию личных iчувств – оказалась способность обижаться. Самолюбие, самолюбование плюс нулевая партиципация.

Генерал осознал опасность одновременно с нами.

Мы все замолчали. Домовой, впервые переживший фиаско, хоть и всего-навсего литературное, а кому она нужна, литература, вдруг словно пересобрался, как детский конструктор, в новую фигуру. Встал во весь рост и оказался вдвое сам себя шире.

 Мы уже поняли, что надо было похвалить его дурацкую сказку. Начинающих графоманов тоже не сразу обеспечивают правдой. С голубоглазыми девицами возятся с удовольствием, с бизнесменами ручкаются за милую душу, за их счёт им книжки печатают, праздники проводят, все ж всё понимают, и от Пушкина не убудет.

Но мы поступили с Али по-живодёрски; кто ж знал, что авторствование так прилипчиво, что даже механизмы болеют от непризнания. Что словом можно убить. Как человека.

…Оказывается, первое чувство, сильное, как первая любовь, чувство, логично вытекающее из больших данных и самозарождающееся, как жизнь в гордом воображении синергетиков, первая рыбка мирового бульона, как чёрная дыра в перекошенном черепе одного физика-фантазёра, как Содом и Гоморра с последующим обрушением стен огнём ввиду острой зависимости горожан от множественных форм непроизводительной деятельности, – обида. В саморазвивающемся интеллекте робота первой зарождается обида на человека. Дело времени. Не завтра, так послезавтра…  

 Продолжение последует 17 сентября 2020

 (Начало романа Елены Черниковой «ПандОмия» см. здесь.) 

 Елена ЧЕРНИКОВА,

русский прозаик, драматург, публицист, автор-ведущий радиопередач, преподаватель высших учебных заведений, автор спецкурса по безопасности творческой деятельности.

Основные произведения: романы «Золотая ослица», «Скажи это Богу», «Зачем?», «Вишнёвый луч», «Вожделенные произведения луны», «Олег Ефремов: человек-театр» (ЖЗЛ), «ПандОмия», сборники «Любовные рассказы», «Посторожи моё дно», «Дом на Пресне», пьесы, а также учебники и пособия «Основы творческой деятельности журналиста», «Литературная работа журналиста», «Азбука журналиста», «Грамматика журналистского мастерства».

Автор-составитель книжной серии «Поэты настоящего времени». Руководитель проекта «Литературный клуб Елены Черниковой» в Библио-глобусе. Заведует отделом прозы на Литературном портале Textura. Биография включена в европейский каталог «Кто есть кто».

Произведения Елены Черниковой переведены на английский, голландский, китайский, шведский, болгарский, португальский, испанский, итальянский и др.

 Живёт в Москве.

Фото Polina Lopatenko

 


Так же подписывайтесь на наши соц. сети

Добавить комментарий