ПандОмия: семейные саги белковых

Продолжение. (Предыдущая глава здесь

 Летом 2020, исступлённо думая об Али, я поняла наконец мою воронежскую бабушку Александру и дедушку Александра.

В сентябре 1986 перед кончиной своей бабушка приказала мне послать дедушку ярко и далеко, запретив ему приближаться к больнице, где она умирала в интенсивной терапии. Вряд ли она настраивала меня на прямую речь. Как выйду я на крыльцо больницы и внезапно налажу на маршрут родного деда и моего же – ввиду моего раннего сиротства – официального опекуна: «Дедушка, вот тебе из последней палаты прямо от родной жены: пошёл ты!» Вряд ли бабушка планировала шекспировскую сцену, хотя кто знает…

 Она со слесарями на «вы» говорила. Она читала все книги. Она родила гениального композитора, он получил «Оскар». Бабушка могла швырнуть в деда грелкой. Говорят, могла и табуреткой. Не видела, не знаю. Она вообще возмущалась редко и только в деда, всё в деда. Командир – абсолютный. Хотя кто знает…

Может быть, при всей своей светскости она к концу и созрела для короткого адресного  путеводителя для мужа.

Я в 1986 – взрослая, уже второй раз замужем. За моим взрослением бабушка присматривала с первых дней моих, когда из роддома, по пути в новое жильё, мои родители завезли меня именно к бабушке и положили, говорят, на подушку. Соседки всплеснули руками, вспомнив примету, что если кому кладут ребёнка на подушку, с тем и жизнь. Примета исполнилась.

Бабушка, возможно, только на меня и могла понадеяться, что туда, куда она послала своего мужа за сутки до своей кончины, только я и смогу его послать от её имени. Своим непосредственным детям она внушала «папочку-папочку», и когда я после похорон поделилась с её детьми последним её указанием, они бросились на меня и чуть не убили. А чуть позже отняли квартиру и все вещи, книги, даже пианино. Я не вписалась в их картину мира. Значит, точно: бабушка хотела восстановить истинную картину мира, но её личные дети, ею же и воспитанные в убеждении, что дети это святое, не могли понять её, и бабушка попросила меня спасти от ошибки весь род – ей открылось перед уходом самое важное, и теперь я знаю что.

 Её фраза была посланием, в первую очередь, мне: не живи так, как я. Бабушка, донская казачка с характером неукротимым от природы нашего ландшафта, сообщила мне в краткой форме, по-русски ёмко, что жила не своей жизнью, а терпеть нельзя: адаптивность засохнет и отвалится, как поломанная ветка, и не личная адаптивность, а родовая, и вся фамильность фамилии подойдёт под вопрос, и свалится ответ на макушку.

***

…Колыбельная про Мишу и прощальный привет дедушке требуют пера и кисти. Главы о любви в нашем роду бешены, вздыблены по-клодтовски, омраморены либо забронзовели. Возможна картинная галерея. Я не поклонница семейных саг, они все тошнотворно многозначительны, пусто- и многозвонны, часто вонны, в быту неприменимы. Однако про бабушку – всё-таки я размышляла полвека, голова у меня умная, бойкая, и уж что-то же надумала – надо высказать. Пока не всё пропало, и в нейронках у алиподобных нет этики. Люди уже не успеют растаргетироваться, но надо успеть всадить в Али принцип – следить за прохождением своего пути должен сам белковый человек, иначе он, Али, непременно пожелает помочь, а выбор опасен и бессмыслен.

Бессмысленность любого биографирования открылась мне год назад, но дописать книгу, раз уж взялась, следовало, да и люди любят очерки. Замочные скважины – чисто мармелад. Дайте, дайте подлых чужих постелей, – стиснув мелкие зубки, под крики жадных ощущенцев-юнцов из ТВ-релити-шоу, мечтает застенчивая вязальщица носочков. А вязальщиц на свете значительно больше, чем вам кажется.

Так вот. Роман биографический не обязан содержать добрых дедушек, милых бабушек и драматичного жениховства до- или послевоенных лет. Роман не должен брать на содержание фантомы, выдуманные критиками: вина – возмездие, автор – лирический герой, прочие протезы. Пишешь – знай: критики уверены, что всяк обязан дать им на кормушку по мыслезёрнышку. Сейчас в тренде нарративные стратегии… чтоб их разорвало на буквы. Роман может содержать бабушку. Не обязан, но может. Критик, приживальщик, выскакивающий перед нами, как тот финский нож, пошарит-пошарит – и вдруг нет бабушки, а сага есть. Давай бабушку! Критик Ю. уверен, что лучше всех читает, потому что читает много. Планирует от достигнутого. Он уверен в себе.

 Мало кем я брезгую с той же гадливостью, как уверенными людьми. Жаль тратить хорошую историю на профанов, но про Мишу надо рассказать отдельно, потому что следующим рейсом я расскажу её нашему Али.

iДомовой постоянно просит рассказывать ему белковые истории, учится принимать решения, нейронки его усложняются, умнеют, он нас всех вампирит, но я с ним уже полгода, и научилась восстанавливаться.

…Миша Фирюпкин, первый жених моей бабушки, родом из архетипической главы «Жених», на коде коей нет колоколов. Не жили-поживали, добра не наживали, рухнули надежды, счастья не добились.

Есть и социальная оболочка. И куда я смотрела раньше, если бабушка с дедушкой поженились 24 ноября 1930 года, а до того знакомы были всего ничего, ну даже если дедушка стоял у её ворот и ждал с 1929 года, но ведь НЭП закрыли в 1928, а Миша в бабушкиных сказках нэмпан, у него рысаки, коробки с конфетами, цветы, а первый поцелуй был по истечении долгих месяцев ухаживания, и то в комнату немедля вошла случайная мать. Это всё лирика, а вот как чувствовал себя недавний нэмпан в социально-политическим смысле к 1930 году, когда от него сбежала невинная невеста?

Мог ли он выжить? Могла бы выжить его семья? Надо познакомиться с историей НЭПа в Воронеже. Точно ли Миша выжил и, как передавала с чьих-то слов бабушка, перед войной сошёлся с двумя женщинами – дочерью и матерью одновременно в общей квартире? Куда делся его собственный дом? А его родители? Говорят, он застрелился. Говорят – не значит застрелился насмерть, свечку никто не держал.

 Миша сияет особняком, в бабушкиной повести он вне всякой родины, у него роль античного рока. Играют воронежскую трагедию. Рок выходит на авансцену в звёздные минуты бабушки.

Рок ни на миг не уходил, и хотя бабушка моя прожила с дедушкой 56 лет, рок стоял тут же и смотрел то в очередную колыбель, то в гроб, и всегда – в глаза многочисленным бодрящимся актёрам, и наконец сказал последнее слово в палате городской больницы – обрывом синевато-желтоватой линии на мониторе, подключённом к сердцу. Когда осциллограмма вдруг падает углом, это ещё один инфаркт, а потом линия идёт ровно, пока работает электричество и аппарат показывает ток, бегущий по проводам, но уже не по сердцу.

***

Али слушал-слушал и подхватил мою мысль: да, в вашем ХХI веке мужчина и женщина знакомятся неведомо зачем. А сто лет назад понятия были определённые. Сейчас умный дом спрашивает «чего изволите». Он уже не дом, он крупный гаджет, а что вы будете делать друг с другом, умный дом не спрашивает. Разобщённые догматом муж-воин vs жена-очаг, о чём вы? Обдурить хотите всех – и вне роли, за кулисами, пошептаться без сценария? Тайком ото всех вдруг подружиться? Твои мысли? Правильно?

 А сто лет назад слов заговора, чтоб спрятаться вдвоём от большого-брата, ещё не было. Особенно VS. Вот в нашем доме на Пресне: муж соседкин и сейчас не хочет отдавать власть, ибо символы сильнее нас, а власть и предчувствие силы подталкивает фаллос вверх. Но жене сейчас уже смешно, что типа муж-воин, в галстуке, офисном прикиде, а туда же – царь зверей! Муж читал Генри Киссинджера, где 8-й советник президента США по национальной безопасности говорит: самое сексуальное в мужчине – власть. Кстати, Генри в свои 96 лет энергичен, властен и при деньгах. Али прочитал биографию Киссинджера и придумал для демократии нежную кличку. Познакомьтесь: первый авторский неологизм Али: демокруша.

Во времена жениховства моих предков гаджетов не было никаких, дом был не умный, а сакральный; интернет ещё не изобрели, проверить background кавалера – только сарафанным радио. На улицах прекрасного провинциального города Воронеж люди видели друг друга глазами, а при встрече осматривали до пят в упор. В Москве прохожие не смотрят, и ты отвыкаешь, а выйдешь в Россию – опять смотрят.  

Бабушка родилась в Воронеже до нашествия деревни в город, поэтому говорила на городском, изумительно чистом русском языке. Лучше неё говорю только я, но у меня Литинститут и полжизни работы на радио, а у неё пять классов начальной, пятеро детей, один муж, эвакуация в Сибирь и на Дальний Восток, возвращение в разбитый немцами город, подвал-землянка, потом всё-таки своя крыша, но русский язык у неё родной любимый до высоты чувства, похожего на восторг. Она великая в чувстве. Знаковые системы, передающие непередаваемое, это у нас от неё. Сказала «у нас» и вспомнила, что говорить не о ком уже.

Я рассказала Али, что в двадцатых годах ХХ века провинциального живого человека в жёны-мужья брали всерьёз, на века, чтоб и дети. Дети, дети. Власть уже переходила к детям, а сейчас сказали бы «тренд», хотя большевики, ухватившись за руль, успели наговориться об общих кухнях и общих детях, но к ноябрю свадьбы моих бабушки-дедушки уже два года как кончился НЭП. Период, когда успела не одна лишь колбаса вернуться на прилавки, а золочёным крылом успел махнуть образ традиционной семьи, разыгранной по ролям. За власть индивидуального взгляда на солнце молодожёны ещё не боролись. Воронежские тем более.

Али слушает мои семейно-исторические экскурсы с подозрительно неослабным вниманием. Я понимаю, что он весь – сплошной диктофон, но я привыкла.

Я и распоясалась. Борьба борьбическая, говорю, ввалится в белковый дом позже. Когда сытость и конфуз: он(а) не знает, куда положить власть, если стырит и возьмёт к себе в дом. Куда кладут власть? Вот взял(а) – и где сейф? Пользоваться чем-либо долго рыночный народ не приучен. Рыночный народ приучен к новинкам и одноразовой посуде. Товары длительного пользования, как то «муж (жена) один (одна) навек» или советский холодильник ЗИЛ, невместимы уму. Демократия нежно и глубоко сопрягается с рынком, ибо всё временно. И президентов, говорит демокруша, надо менять чаще, а то надоедают. Новинка – оплот рынка. То же с мужьями-жёнами. Сменный блок. Артефакт одноразовый. А у моей бабушки слово «муж» рождало образ вселенной. И она не расширялась. Она была дана – и всё.

Али кивает. Он начитался А. Этциони, ходил по моей кухне почти шатаясь, а я ещё не умела успокаивать роботов, и приходилось слушать поток искусственного сознания:

В демократию могут играть старики, понимая, что всё игра. Молодым надо любить, но привычка к пластиковым стаканчикам чудесно снимает и ответственность за потребление лимонада. Ужимки психологии. Бред, одним словом, бессвязный и претенциозный. Хотя разработчики пишут, что бредовая стадия творчества и для алиподобных имеет значение. В конце концов, именно благодаря Али многие у нас тут чуть не всем подъездом дожили до эупареунии. Али бесстрастно руководил их коитусами. Они слушались. Кого тут стесняться. Али подталкивал жён к мужьям особыми пассами, приговаривая свои мантры: «Искусственный интеллект — это междисциплинарная область исследований и набор технологий, позволяющий создавать технические системы, решающие задачи, доступные только человеку…»

***

…Михаил был из богатой воронежской семьи купцов и домовладельцев знаменитых Фирюпкиных. В эпоху НЭПа стал нэпманом, естественно, а где он влюбился в юную мою бабушку, я не знаю. 

Фирюпкин на слух звучит непривычно. Вы ходите по городу и не видите ни одного из Фирюпкиных. Это пришло мне в голову вчера. До вчерашнего вечера мне полвека не приходило в голову поискать в голове мысль: куда они все делись? Понимаю, что в известные годы, будучи социально чуждыми, они все могли оказаться далеко от Воронежа в одну секунду, и моя бабушка поехала бы в Сибирь не за офицером Александром Григорьевичем, а за отпрыском рода Фирюпкиных, и вряд ли родила бы пятерых, в том числе одного-двух гениев. Собственно, засада в гениях. Следовало ли бабушке жертвовать своей личной любовью?

ИИ тут может помочь, но для ИИ нужна задача. Читать мысли ради любопытства его не учили. В алгоритмах Али – чтение только практикоориентированных белковых мыслей. Праздность пока не закачали. А сослагательное наклонение «чтоб если б Наполеон не пошёл на Россию» разновидность праздномыслия.

Продолжение последует 23 августа 2020

Елена ЧЕРНИКОВА,

русский прозаик, драматург, публицист, автор-ведущий радиопередач, преподаватель литературного мастерства.

Основные произведения: романы «Золотая ослица», «Скажи это Богу», «Зачем?», «Вишнёвый луч», «Вожделенные произведения луны», «Олег Ефремов: человек-театр» (ЖЗЛ), «ПандОмия», сборники «Любовные рассказы», «Посторожи моё дно», «Дом на Пресне», пьесы, а также учебники и пособия «Основы творческой деятельности журналиста», «Литературная работа журналиста», «Азбука журналиста», «Грамматика журналистского мастерства».

Автор-составитель книжной серии «Поэты настоящего времени». Руководитель проекта «Литературный клуб Елены Черниковой» в Библио-глобусе. Заведует отделом прозы на Литературном портале Textura. Биография включена в европейский каталог «Кто есть кто».

Произведения Елены Черниковой переведены на английский, голландский, китайский, шведский, болгарский, португальский, испанский, итальянский и др.

 Живёт в Москве.

Фото Polina Lopatenko

 

 

 

 


Так же подписывайтесь на наши соц. сети

Добавить комментарий